Rambler's Top100

 

Юрий Фридштейн,

"Планета "Красота"", № 05-06, 2012                            

 

Старая пьеса на… старый лад

 

Сомнительное, на первый взгляд,  название для рецензии на новый спектакль. Речь о спектакле «Иванов», который в «Ведогонь-Театре» (Зеленоград) поставил Карен Нерсисян.

Первая встреча режиссера и театра, для всех – первая встреча с Чеховым. А ощущение – что все знакомы, дружны, близки – давным-давно. Мне кажется, первое (возможно – главное) совпадение режиссера Нерсисяна и зеленоградских артистов в том, что никто из них не озабочен основной заботой большинства нынешних художников: судорожно-параноидальными  исканиями «новых форм» и «современных смыслов». От которых и в самом деле хочется подчас «бежать, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая…» - ну и так далее. Представить себе, к примеру, что изумительные своей прозрачностью и чистотой володинские «Пять вечеров» могут показаться (и оказаться!) пошлой историйкой – согласитесь, почти невозможно. И тем не менее – начиная с самой первой сцены спектакля Мастерской П. Фоменко (режиссер В. Рыжаков) – это так! Режиссер глух и безразличен к «предмету» - абсолютно, занят – только собой. Точнее – тем, чтобы заполнить пространство спектакля (пустоту спектакля!) банальными упражнениями, цель которых – скрыть и его безразличие, и его беспомощность. В результате, и то, и другое – еще очевиднее. Жалко несчастных артистов, пьесу также жалко, что до режиссера – то еще раз неразрешимое недоумение и вопрос, на который он не даст ответа: зачем?! Пишу об этом вроде бы «впроброс», поскольку больше писать здесь не о чем. И не оттого, чтобы на фоне «плохого» Рыжакова еще более выигрышно смотрится «хороший» Нерсисян. Здесь вообще не в фамилиях дело – а в способе, в подходе.  Любые декларации, титулы, любые предыстории, возраст, наконец, – все неважно. Потому что ровно через десять-пятнадцать минут после начала (бывает, что и раньше!) – все абсолютно очевидно: есть у нас перспектива в очередной «встрече с прекрасным» – или перед нами вновь «туфта под камуфляжем». Потому, признаюсь, вышеозначенного срока мне равно хватило для ознакомления со спектаклем мэтра Левитина «Кураж» (хотел написать попроще, однако затруднился со склонением названия, – в котором уже  неправда, все же Брехт не был «мальчиком из Одессы», – то ли «Куражем», то ли «Куражью»,  иди пойми), – и с «Циниками» Мариенгофа, бог весть какими судьбами возникшими в сознании недавнего выпускника ГИТИСа С. Аронина. И что ему эта «Гекуба»? И ему – что, и артистам, и нам тоже. Спасибо, посадили на стульчик близко к выходу – воспользовался.

Пустота бывает агрессивной (как в «Лире» Богомолова), или тупой, бывает явлена в замысловатости одежд, в вычурности, в мишуре и кривлянии – дела не меняет. «Пусто, пусто, пусто». Моменты смысла – все реже, оттого – все драгоценнее. Вот приехала живущая в Америке знакомая – театралка и театральный журналист. Приезжает каждый год на один летний месяц, всегда – с одним и тем же вопросом: что посмотреть? После некоторого молчания – произношу название последней премьеры Погребничко, а дальше – в Зеленоград, либо в Новый драматический, либо к Гульченко в подвал, где никогда не обманут и не подведут. А все остальное – ни-ни! Правда, на этот раз она сумела «подготовиться» еще у себя в Беркли. О чем не поленилась (и денег не пожалела!) позвонить, чтобы поделиться впечатлениями от спектакля Крымова с Барышниковым (каковой мы – спасибо Барышникову! – не увидим). Недоуменно-возмущенным восклицаниям не было конца. Неудивительно – мы-то здесь Крымова нагляделись (и деклараций – наслушались!) Пустота, пошлость, наконец, глупость – так очевидны, «диапазон поисков» – так однообразен, тосклив и банален – а поди ж, гастроли, успех… Странно все это… Было бы это только мое личное восприятие – стоило бы, видимо, задуматься о собственном соответствии. Но так думают, на самом деле,  многие: молодые и не очень, театральные и не вполне…

Оттого, повторюсь, столь драгоценны мне редко встречающиеся крупицы смысла. Но: вот дивные «Дни Турбиных» Тани Марек – умные, талантливые взрослые, вдохновенные. Казалось бы: все прекрасно, такая замечательно талантливая девочка, с собственным режиссерским взглядом, плюс куча чисто практических умений (когда только успела!), плюс расположенность к подробной работе с актерами… И что в итоге? На Малую Бронную взяли в штат весь курс – кроме нее. Славно! Или – иной совсем пример, герой моей последней публикации Герман Сидаков. Необычный, увы – скромный и интеллигентный (сегодня – не «прокатывает»!), открыл чудом частную школу драмы. Кто про это знает? А при этом со сцены Театра Наций – заклинания: ищем таланты! Но они же и в Москве есть – зачем  непременно «ума искать и ездить так далеко»? Я абсолютно, руками и ногами, за провинцию – но тем, кого «черт догадал родиться с умом и талантом» в Москве – что же, в Урюпинск ехать, чтобы оказаться «замеченными», так что ли? А Виктор Гульченко: десять лет «Международной Чеховской лаборатории» – и десять лет гнусного замалчивания, даже для фестиваля в Мелихово уже не хорош – это как? Да тот же Нерсисян – благо молодой, благо оптимист, благо энергии через край (в этом сезоне – пять спектаклей, от Нижнего Новгорода до Зала Церковных Соборов) – но не пора ли и его «увидеть», его хрупкое суденышко под названием «Старый театр», который держится его талантом, и верой, и умением увлечь… Но больше-то – ничем!

«Свершив свой печальный круг» – вернулись к Нерсисяну. Он поставил чеховского «Иванова» и заставил актеров сыграть его – как невероятно страшную пьесу. Мучительную. Безысходную. Беспредельно, безнадежно трагическую. В которой главные герои, Иванов и Сарра, находят покой в смерти – как благотворном и долгожданном избавлении от жизни, которая ничего им больше не сулит. Сцена их ссоры в третьем чеховском акте – неожиданна. Сарра – где-то в глубине сцены, то возникнет из-за неких условных «колонн», то пропадет из виду за ними, Иванов – на авансцене. Эти несколько разделяющих реальных сценических метров – словно целая планета: не докричаться, не достучаться, не доехать и не доплыть. Но – когда, в ужасе от самого себя, Иванов вскрикивает: «Замолчи, жидовка», потом еще, чтобы добить окончательно (ее – или себя?): «Так знай же, что ты… скоро умрешь… Мне доктор сказал, что ты скоро умрешь…», – Сарра подходит к нему, очень близко, садится на стул рядом с его диваном, долго на него смотрит. Очень долго. В взгляде ее – ненаписанное у Чехова: «Что же с тобой сделалось, если ты – мне – такое – можешь сказать? Мой милый, мой любимый, мой лучше всех – что же это?..» С облегчением – вопрос, у Чехова написанный: «Когда он сказал?» С надеждой, почти с радостью. Потому что – а теперь жить зачем? И – чем? И – для чего? Смерть – как избавление от жизни… Нечто схожее происходит в финале с самим Ивановым, и оскорбление из уст доктора Львова воспринимает он ровно так же, как восприняла Сарра им самим нанесенное оскорбление: как поставленную долгожданную точку. После которой – ничего не надо и ничего нельзя. Как прекращение всех метаний и терзаний, как обрыв, с которого – смертельный и блаженный прыжок в пропасть. Может быть – как полет… Освобожденный от земных уз и пут.

В роли Сарры – приглашенная актриса Елена Шкурпело, когда-то, стоявшая у истоков «Ведогонь-Театра», но очень давно не выходившая на его сцену. Завораживающе притягательная своей угловатостью, некой «неправильностью», – она смотрится диковинным созданием, печальной (а поначалу – грандиозно счастливой, только этого нам не покажут) судьбы, оказавшейся пленницей и заложницей. Очень страшен ее взрыв – еще страшнее с трудом дающееся спокойствие. А когда доктору Львову произносит «апологию Николая» – нелепа и восхитительна!

Павел Курочкин в роли Иванова – первое слово, которое приходит в голову: незнаком. Нет его привычной детской наивности, той чарующей раскрытости, что так открывает сердца и в его сценических, и в человеческих проявлениях. Мучительный, почти никогда не поднимающий глаз, человек. Неприятный, необаятельный, не располагающий к себе. Человек-омут, человек-трясина, вносящий тревогу и смуту во всех и каждого, кто попадает в  орбиту его внимания. Замучивший себя и мучающий других. В самом резком его самобичевании всегда есть и самолюбование тоже. Говорит – словно бы скороговоркой, как будто стремится быть – не услышанным и не понятым. Впрочем, он и других слушает – не слыша. Главное интонация спектакля – лихорадка! – в нем больше всего ощутима. Если глаза и поднимает – то взгляд немигающий и словно бы невидящий. Он загнан в угол – жизнью, другими, больше всего самим собой. Фраза, обращенная им к Лебедеву «Паша, что со мной?» – это такой ужас… От того, что он в самом себе обнаруживает и открывает, от мучительности той муки, которой живет. При этом – почти воочию слышишь – не существующее в чеховской пьесе, гамлетовское: «Но играть на мне нельзя…» Его трагедия в том, что «играют» на нем не другие – он сам. Генриетта Яновская назвала когда-то свой спектакль «Иванов и другие». Этому Иванову «другие» страшны в последнюю очередь – а в первую он сам. Искалечивший и уничтоживший самого себя. Павел Курочкин играет в Иванове – смертельно раненого человека. Его выстрел в финале – не более как пустая формальность, дань сюжету.

Спектакль сложился из множественности актерских удач. Петр Васильев в роли графа Шабельского, в этих коротеньких брючках, и в финальной сцене «с чужого плеча» тоже не фрак, а фрачок. Жалкий – злобный – несчастный – антипатичный – вызывающий сострадание… Абсолютно чаплинская пластика – легкость на грани истеричности… И его всплеск в финале – то ли окончательный слом, то ли, совсем наоборот – неожиданный взлет… Резкий, неожиданный… «Жидовочку вспомнил…» Единственного здесь человека, кто был к нему добр… Конечно, возникает ассоциация с горьковским Бароном – при том, что в спектакле «На дне» Васильев играет вовсе не его, а Сатина, где все другое, совсем другое. Впервые столкнувшись с актерами «Ведогонь-Театра», режиссер Нерсисян словно бы пошел поперек их уже сложившихся амплуа, - точно и убедительно открыв их иные умения и иные краски.

Дмитрий Лямочкин – столь же небанален в роли Лебедева. Актер великолепной стати, словно самой природой предназначенный на роли первых любовников, удачников и  победителей, – он может с невероятным шиком и смаком рассказывать про какие-то кулинарные изыски (сидеть в первом ряду – просто мука, слюнки текут от этого актерского пиршества!) – а может быть нестерпимо униженным, растоптанным, раздавленным, при-давленным. Актер играет и абсолютную убедительность конкретного человека, – весь тот гигантский объем, что заложен Чеховым в этой конкретности, объем, не уступающий масштабу самого Иванова. Именно ему «поручает» режиссер завершить спектакль, поставить в его трагедийном звучании неожиданную, Чеховым не написанную, точку. После выстрела – затемнение, потом – резкий свет, звучит разухабисто-неуместная «Кукарача», посреди сцены, сидя на стуле, - Лебедев, с привычным возгласом: «Гаврила!» – в переводе: «Водки!» И помянем, и горе зальем и запьем, и забудем…

Успех спектакля – это и целая россыпь комических ролей. Роскошны актрисы: Наталья Табачкова (Авдотья Назаровна), Ольга Львова (Бабакина), Наталья Тимонина (Зинаида Савишна). Лицедейски шикарны актеры: Вячеслав Семеин (Боркин), Антон Васильев (Косых), Александр Казаков (Гаврила).

Главный художник «Ведогонь-Театра» Кирилл Данилов построил дом, в котором что-то от сцены «старого МХАТа», что-то от «Иванова» Ефремова-Боровского… При этом, это, конечно, «дом, который построил Кирилл», с пристрастием к мельчайшим деталям – и фактографической способностью придавать крошечной сцене «Ведогонь-Театра» масштаб и перспективу, с сочетанием подробности и пунктирности. Сочетанием, которым он, как мне кажется, особенно с Нерсисяном совпал.

Вот так, господа «авангардисты»: и «старая пьеса», и вроде бы «на старый лад»… Впечатление – грандиозное. Вам – не снилось. Потому что делом надо заниматься. Делом – а не собой.

 

 

<<Назад

 

 

 

Copyright: Оф. сайт "Старый театр" ©2007
Design:
little admin


Авторские права на размещенные материалы принадлежат их владельцам.
При использовании эксклюзивных материалов сайта ссылка на источник обязательна!